Приветствую Вас, Гость

Российская империя (часть 3)

 

«Ничего не понимаю! - парторг был в замешательстве. - Такая глухомань, дыра-дырой, и тут на-ка тебе, коттеджи как с картинки, кругом чистота, порядок, достаток, церкви, катера вон намного лучше, чем даже у нашего первого секретаря обко­ма. Ничего не понимаю. Ничегошеньки! Может, это какие- нибудь декорации?»

Рябчиков продолжал размышлять, когда увидел приближа­ющуюся к ним женщину, рядом с которой шел мальчишка лет десяти. Вид этой женщины окончательно сбил с толку парторга, и без того сомневающегося в здравости своего рас­судка.

  •  Вот, познакомьтесь! - произнес Зоркий. - Моя супруга, Анастасия!

В это время его сын Ярослав уже был в крепких объятиях отца.

Женщина кротко опустила глаза. Она была очень милой, с тугой копной волос, собранных на затылке, в белоснежной блуз­ке старинного покроя, в старомодной, до земли, юбке, из-под которой кокетливо виднелись носочки черных элегантных высоких шнурованных ботинок. Ее стройную талию опоясы­вал ремешок, на котором висела...

  •  Папа! - вспомнив отца-коммуниста, прошептал Рябчиков.

На талии Анастасии он заметил кобуру с торчащей из нее

рукояткой нагана.

  • Да что это такое?! У вас что, «Мосфильм» снимает худо­жественную картину? Это что, кругом декорации, что ли? А пистолет?! Настоящий или так себе, бутафория? - Федор Ан­дреевич продолжал крутить головой и нервно хихикать.

Анастасия молча вытащила из кобуры наган, крутанула ба­рабан, как в американских фильмах про индейцев, глянула повыше головы парторга и вдруг дважды выстрелила. Рябчи­ков зажал уши и закрыл глаза.

  •  Есть, есть! Попала! - закричал Ярослав и, спрыгнув с плеч отца, побежал куда-то в поле.

Через несколько секунд он вернулся, таща в руках боль­шого дикого гуся.

  •  Приходите в гости! - пригласила парторга Анастасия. - Жаркое из гуся под нашу фирменную водочку...
  •  Приходите, приходите, - повторил за женой Зоркий. - В самом деле, не пожалеете.

Гостиница, до которой парторга проводил Ярослав, была по­хожа на охотничье зимовье и отличалась от него только тем, что в комнате, куда вселился Рябчиков, сильно пахло мочой и вином дешевого розлива. Правда, у этого помещения было небольшое преимущество: комната имела отдельный вход и, что немаловажно, отдельную уборную на два посадочных места.

Прошли сутки, как новый парторг появился в поселке Глухов- ком. Прежде чем пойти знакомиться с директором леспромхоза, Рябчиков оглядел производство, осмотрел округу, зашел на ниж­ний склад, побывал в подсобном хозяйстве, встретился с коллек­тивами пилорамы и столярного цеха, заглянул в местную пивнуш­ку, но, с трудом избежав крупного мордобоя, моментально смотал­ся из питейного заведения. После обеда он тактично постучал в кабинет руководителя предприятия и широко распахнул дверь...

  •  Заходите, заходите, дорогой вы наш! - навстречу Рябчико- ву с распростертыми объятиями двигался крепкий мужчина средних лет, руки которого были обильно покрыты замысло­ватыми татуировками. - Аким Антонович Разгуляй, директор леспромхоза, - представился хозяин кабинета.

Рябчиков также произнес свое имя.

  • Ну что, за приезд? За знакомство, так сказать. За начало трудовых будней, а? Коньячок, ну, под хорошую закусочку, ес­тественно! - добавил он.

Рябчиков не отказался. Он немного расслабился, развалился в мягком кресле и стал с любопытством наблюдать за Аки­мом Антоновичем, который скрылся в небольшой комнате за своим кабинетом, откуда вскоре послышались разнообразные звуки. Директор гремел стаканами, стучал ящиками стола, шуршал бумагами, тихонько матерился, вспоминал нехороши­ми словами какую-то Степаниду, конюха Митрофана и в кон­це концов выставил перед Рябчиковым вместо обещанного коньяка початую бутылку водки, бутылку красного вина, три соленых огурца и тушку вареного рябчика.

  •  Ну что, начнем, пожалуй, знакомиться? - произнес он.

Два граненых стакана были наполнены почти до краев.

Рябчиков в знак согласия только кивнул.

  •  За мой первый рабочий день! - предложил тост Федор Андреевич.

После первого стакана парторг расслабился еще сильней. Он поудобней уселся в кресло и стал задавать руководителю пред­приятия интересующие его вопросы. Вопросов было много.

  •  Аким Антонович! - первым делом спросил Рябчиков. - У меня в голову не убирается, что здесь происходит, какие-то медведи умнее человека, один поселок миллионеров, другой не­понятно какой, женщины с револьверами, одежда у всех ста­ринного покроя, что здесь творится, ничего не понимаю. Все перевернуто с ног на голову. В России чистота и порядок, а в Социализме грязь по уши, это как так? Хотя это один и тот же поселок!
  •  Да ничего, не беспокойтесь, мы вам все объясним, - ди­ректор закурил папироску. - Да вы и сами скоро все поймете.

Аким Антонович немного наклонился, вытащил из-за сейфа двуствольное ружье и выстрелил в открытую форточку. С бли­жайшей елки упал подбитый рябчик. Парторг громко икнул.

  •  Глухомань, - как бы извиняясь, произнес директор. - Нюра! Подбери птицу!

Секретарша побежала на улицу.

  •  Да, кстати, а чего это вы здесь буржуев расплодили, а? - парторг показал рукой в сторону поселка Россия.
  •  А вот здесь, дорогой мой коллега, я вас уже не понимаю. Вы хотите сказать, что все люди должны жить в бараках?! Так, что ли? Я правильно вас понимаю? Или нет? - директор внимательно посмотрел на Рябчикова.
  •  Ну, должна ведь быть какая-то социальная справедли­вость? Лично я так считаю! А то одни живут - шикуют, а другие...
  •  Правильно, вот у нас как раз и есть такая справедли­вость! Здесь, в глухомани, у нас сложилась уникальная ситуа­ция. Государство к нам не лезет, особо не мешает, а мы у него ничего и не просим. Поэтому-то люди сами и выбирают, как им жить. Здесь мы все в равных условиях. Хочешь верить в социализм - пожалуйста, верь! Хочешь верить в коммунизм - да ради Бога! Хочешь жить в хорошем доме - у нас для этого все условия. Хочешь жить в бараке - никто слова против не скажет. Вот поэтому-то, уважаемый Федор Андреевич, мы ни­кого и никуда насильно не тянем. Понятно? Не тянем!
  •  Но ведь но учению Ленина все люди должны быть равны! Так ведь?! - Рябчиков с удовольствием закурил папироску.
  •  Ну, тогда и равняйтесь на богатых, - ответил директор. - Равняйтесь на зажиточных. Зачем равняться на нищих? Я этого понять не могу. Кстати, Россию от Социализма отделяет всего-то полоска земли и тоненький ручеек, но какая разница, вы, надеюсь, заметили?

В это время в дверь тихонько постучали. В кабинет вошла секретарша и поставила на стол бутылку чистого спирта, бан­ку домашнего кваса, тарелку с нарезанным салом, душистый домашний хлеб и большое блюдо с шашлыком из медвежатины.

  •  Ну, это другое дело, - поблагодарил Разгуляй секретаршу.

Нюра мило улыбнулась и с интересом посмотрела на ново­го парторга.

 Так вот, - продолжал директор. - Время от времени партийные органы посылают сюда людей вроде вас расска зывать рабочим о светлом и счастливом будущем. Рассказы­вают уже давно и люди этому верят, верят, что скоро работать они будут все меньше и меньше, а получать все больше и больше. Работать они хотят по возможностям, а получать по потребностям, бесплатно и во всех магазинах! Правда, как и кто будет пополнять запасы в этих магазинах, они почему-то не задумываются, и никто им об этом не рассказывает! Но, к нашему великому счастью, так думают не все! Кто думает и живет по правильным экономическим законам, живут вот так, - в этом месте Разгуляй показал рукой на Россию, - а кто по законам большевиков - вон, смотрите! - директор кивнул на многочисленные бараки Социализма.

Закончив говорить, Аким Антонович предложил пропус­тить по рюмочке спирта. Рябчиков молчал. Он готовился отвечать, хотя чувствовал, что с такими доводами ему трудно будет спорить.

  •  А вас, простите, кто к нам направил? Случайно не Ягодкин Кобольт Егорович? - неожиданно спросил Аким Антонович.
  •  Да, он самый! А что?!
  •  Да так, ничего! - уклончиво произнес директор.

Не желая больше углубляться в экономические вопросы, Ряб­чиков решил перейти в наступление по политической части.

  •  Аким Антонович! - произнес парторг.

Он старался голосом показать директору, что партийная власть на месте и что она здесь надолго. Разгуляй это заме­тил. Он с удовольствием почесал волосатую грудь, на которой у него были выколоты два орла, закусил огурчиком выпитый спирт и, поглядывая хитрющими глазами на собеседника, при­готовился с интересом слушать.

Рябчиков продолжал:

  •  Аким Антонович! А почему у вас в поселке так много развешано портретов с изображением Л.И. Брежнева?
  •  Да неужели много?
  •  Конечно много! Они же повсюду висят: и в конторе, и на стене столярной мастерской, возле пивнушки, на Доске Поче­та, в лесу, на воротах поселкового морга, на кладбищенском

заборе, на дверях родильного отделения, на конюшне, на воро­тах свинарника и даже в березняке, где ребята собираются жечь костер и печь картошку. Почему?

  •  Федор Андреевич, миленький мой! - Разгуляй хитро улыб­нулся. - Мы люди исполнительные. Послали нам телеграмму развесить тридцать пять портретов Л.И. Брежнева в самых люд­ных местах, мы и развесили, скажут снимать - снимем! Можете даже вы нам приказать, хоть устно, а лучше всего письменно. Напишите распоряжение «Портреты с изображением Л.И. Бреж­нева - снять, снять немедленно»! И мы тут же снимем!

Директор еле сдерживался, чтоб не расхохотаться. Но Ряб- чикову было не до смеха. Одна только мысль, что он соб­ственноручно подписал приказ о демонтаже портретов всеми горячо любимого генерального секретаря ЦК КПСС, привела Рябчикова в тихий ужас, по его спине пробежал озноб, а под мышками появился нестерпимый зуд.

  •  Папа! - еле слышно прошептал он.

Спасло парторга от обморока только то, что в этот момент директор предложил пропустить еще по стопочке.

  •  Ух! - произнес Рябчиков, глотнув обжигающего спирта.

Шашлык из медвежатины был удивительно вкусным. Рябчи­ков чувствовал, что попал впросак, но все равно не сдавался.

  •  Аким Антонович! - продолжил он с нотками превосход­ства в голосе. - А почему у вас так мало транспарантов?
  •  Каких еще транспарантов?
  •  Ну, как каких?! Где написано «Ленин живее всех живых!».
  •  Ну, если вы считаете, что пятидесяти штук маловато, так дайте телеграмму в центр, вы же теперь здесь партийное начальство. Расскажите, что вы хотели бы дополнительно развесить транспаранты в сосновом бору возле медвежьей берлоги, на стене охотничьего зимовья, возле клюквенного болота, обмотать памятники умершим партийным работни­кам, ну и так далее!

Рябчиков ничего не ответил.

Понимая, что и в этот раз он сморозил что-то не то, Федор Андреевич подошел к окну и посмотрел в сторону России.

День клонился к вечеру. Люди потянулись в церковь на ве­чернюю молитву, открылись небольшие уютные кафе, кото­рые местные жители почему-то называли беседками, загоре­лись уличные огни, разбрасывая теплый приглушенный свет на чистые тротуары и стриженые лужайки. Звонкий коло­кольный звон разносился далеко по округе. В каком-то из домов громко смеялись дети, купаясь с родителями в собствен­ном бассейне.

После этого Рябчиков повернул голову вправо и взглянул на Социализм.

От увиденной картины его передернуло.

В Социализме открыли пивнушку. Через десять минут там началась драка. Возле поселкового совета два трактора вы­таскивали из грязи застрявшую грузовую машину. На нео­свещенной дороге пьяный мотоциклист врезался в забор и, промчавшись по картофельным грядкам, напрочь снес дровя­ник ветерана коммунистического труда. В бараке отец рем­нем хлестал десятилетнего сына за то, что тот уже вторые сутки пьет с трактористами водку.

  •  Видал? - неожиданно произнес директор.

Он не без гордости указал на поселковый щит, на котором благодаря красивой подсветке выделялось слово «Россия».

  •  Видал! - со вздохом ответил Рябчиков.

В это время он с ужасом глядел на дорожный знак «посе­лок Социализм», который стоял так криво, что напоминал пья­ного мужика после третьей бутылки водки. Темень потихонь­ку накрывала улицы Социализма, в то время как яркий свет заливал чистые мощеные переулки России.

Время шло. Рябчиков честно выполнял возложенные на него обязанности. Он регулярно встречался с рабочими леспромхо­за, читал им лекции, постоянно агитировал, страстно обещал тру­дящимся, что изобилие вот-вот наступит, и они свободно будут получать в магазине все, что им будет нужно для жизни.

  •  А водку в магазине тоже бесплатно будут давать?! - спра­шивали лесорубы.

 Ну конечно! - обещал им парторг. - И не только водку, но и красное вино, пиво, коньяк, виски, бренди, самогонку, а вот брагу так совсем можно будет брать ведрами, папиросы - ящиками, а портянки - десятками метров!

Из-за таких ответов Рябчиков начинал пользоваться у жи­телей Социализма большой популярностью и авторитетом. Дело доходило до того, что благодарные рабочие на лекцию о коммунизме и обратно домой носили парторга на руках. В России же парторга по непонятной причине жалели.

Но однажды в Социализме произошло событие, после кото­рого голова Рябчикова стала работать немного в другом на­правлении, а в его сознании, как он потом признался сам, по­явились «некоторые положительные моменты».

А дело было так. В тот день Рябчиков, как обычно, читал лекцию мужикам-лесорубам в леспромхозовском красном уголке. В зале было тихо. Кто-то чего-то записывал, кто-то щелкал семечки, пара трактористов спала, Вася Мыльный курил махорку, могилокопалыцик Лопаткин ковырялся в носу. Наконец, с места встал один из работников пилорамы и пря­мо спросил:

- А назовите конкретно день, когда в магазине появится обещанная вами бесплатная водка! Где бесплатное мясо? Ког­да завезуг в магазин масло? Почему россияне не хотят нас кормить, где та социальная справедливость, о которой вы го­ворите? Почему они нас не пускают в кирзовых сапогах и телогрейках в свои кафе, бары и рестораны? Почему повсю­ду написано, что Ленин жив-здоров, а он к нам даже ни разу не приехал, не поговорил? Не навешал этим богатеям из Рос­сии? Почему к нам Брежнев не приедет и не выгонит с ра­боты нашего прораба?! Почему?! Почему нет точной даты начала коммунизма?! Мой дед ждал-ждал, не дождался - по­мер, мой отец ждал-ждал, не дождался - помер! Я уже пять­десят лет жду-жду и скоро, видать, тоже помру, мой сын трид­цать лет ждет, мой уже внук и тот двенадцать лет ждет и тоже кукиш! Дак когда же, наконец, наступит тот день, а, то­варищ парторг?!

Рябчиков никак не ожидал такого поворота событий.

«Бунт! - подумал он. - Это же самый настоящий бунт!»

  •  Хи-хи-хи! - раздался негромкий смех директора, который наблюдал за ходом лекции через замочную скважину.

Зал замер в ожидании ответа. У парторга внезапно засоса­ло под ложечкой, резко поднялось кровяное давление, от вол­нения вспотела спина, а из ушей сильно запахло серой. Нео­жиданно повернулся ключ в дверном замке.

  •  Хи-хи-хи! - послышалось вновь из-за запертой двери.

Парторг вздрогнул. Толпа, желая получить от Рябчикова

вразумительные ответы на поставленные вопросы, начала сжи­мать вокруг него плотное кольцо. Рябчиков, лихорадочно со­ображая, что делать, решил выкрикнуть отвлекающий лозунг: «Товарищи, все на субботник!», но его подвели нервы. Он задрожал всем телом, набрал воздуха в легкие, громко крик­нул: «Ленин живее всех живых!» и бросился в открытое окно...

Удар о землю был страшен.

Здоровью парторга был нанесен существенный урон, а он сам, вовремя доставленный в местную больницу, выглядел уд­ручающе. В его стеклянных глазах была пустота, в зубах он держал сосновую палку, во рту из тридцати двух зубов оста­лось от силы семнадцать. На левой ноге отсутствовала шта­нина, правая находилась на месте, но была зажата под мыш­кой, уши распухли до величины ослиных, а на лбу образова­лась огромная шишка. Больной не стонал, но после того как у него изо рта извлекли палку, он все время твердил:

  •  Папа! Папа! Папа!
  •  Перегрев мозжечка на основе коммунистических учений! - сочувственно вздохнули местные медицинские специалисты.

Вскоре трактористы, лесорубы и примкнувшие к ним чеке- ровщики, скучавшие по байкам о бесплатной водке, организо­вали инициативную группу с целью поддержать товарища Рябчикова морально и физически. Эта группа подошла к боль­нице с цветами и транспарантом «Ленин и Рябчиков - наш рулевой!» и начала распевать под окнами «Интернационал».

Навстречу из больницы вышла небольшая группа, в кото­рой имелись проктолог двухметрового роста, уролог, санитар морга, патологоанатом со штакетиной под мышкой и два неиз­вестных амбала с обрезками металлических труб в каждой руке.

Толпа митингующих, завидев в руках проктолога знакомый резиновый шланг с металлическим наконечником, мгновенно рассосалась, предварительно бросив в помойку все принесен­ные с собой транспаранты. Но выступления трудящихся на этом не закончились. Инициативная группа двинулась в сто­рону конторы, желая встретиться с директором леспромхоза и попросить у него гипсовый бюст В.И. Ленина.

  •  Хотим поставить его на лесосеке! Пусть стоит на пеньке рядом с нами! - кричали рабочие.

Вскоре в окне своего кабинета появился сам Аким Антонович.

  •  Ленин! Ленин! Ленин! Ленин! - скандировали собравшиеся.

Разгуляй кивнул в знак согласия и поднял руку, обещая, что

сейчас все будет. Через несколько минут гипсовой бюст Ле­нина появился перед толпой в объятиях директора леспром­хоза. Подойдя к рабочим, директор выбрал из толпы того, кто орал всех сильней и с криком «На тебе!» не без удовольствия опустил на голову несчастного всеми любимого гипсового Ильича.

После этого Аким Антонович вырванной из забора штаке­тиной выбил зубы трактористу, врезал по горбатой спине суч­корубу, и, громко матерясь, продолжал колотить штакетиной тех, кто не сразу разобрался в ситуации. Через несколько минут все было кончено.

  •  Хорошо! Ох, как хорошо! - вдыхая свежий воздух, произнес директор. Он потянулся, зевнул, почесал на груди двуглавого орла, с любовью посмотрел в сторону России и с чувством выпол­ненного долга вернулся в кабинет допивать бутылку водки.

На следующий день обиженные, с синяками под глазами, с выбитыми зубами, небритые и жаждущие реванша работни­ки леспромхоза тайно собрались в одном из пустых сараев и единогласно решили действовать соответственно.

Через несколько минут для написания жалобы высоко­му начальству был выбран самый грамотный лесоруб, Кош­кин Борис, который кривым, но твердым почерком начал свое черное дело. Жалоба получилась следующего содержания:

«Москва. Кремль. 1979 г. В.И. Ленину. Мавзолей.

Пос. Глуховский (Социализм).